Любовь к богатству и деньгам

Красивое описание этой разновидности любви, спо­собной перебегать во всепоглощающую страсть, дает А. С. Пушкин в драме «Скупой рыцарь». «Рыцарь» (без кавычек тут тяжело обойтись), спустившись в подвал к своим сокровищам, произносит в одиночестве монолог, раскрывающий и глубину гложущей его страсти, и ее истоки, и ее разрушительный нрав:

Как юный Любовь к богатству и деньгам повеса ожидает свиданья

С какой-либо развратницей коварной

Иль дурочкой, им обманутой, так я

Весь денек минутки ожидал, когда сойду

В подвал мой потаенный, к верным сундукам.

Счастливый денек! могу сейчас я

В 6-ой сундук (в сундук еще неполный)

Горсть золота скопленного всыпать.

Золото — это бескрайняя, как кажется Жадному, власть. С высоты золотого холмика, гласит он Любовь к богатству и деньгам,

Могу взирать на все, что мне подчиненно. Что не подчиненно мне? как некоторый бес Отселе править миром я могу; Только захочу — воздвигнутся чертоги; В прекрасные мои сады Сбегутся нимфы резвою толпою; И музы дань свою мне принесут, И свободный гений мне поработится, И добродетель, и бессонный труд Смиренно Любовь к богатству и деньгам будут ожидать моей заслуги.

Золото представляет собой знак целой палитры тяж­ких человечьих эмоций и страданий, которые может представить и пережить, относясь к ним свысока, его обладатель:


А скольких человечьих хлопот, Обманов, слез, молений и проклятий Оно тяжеловесный представитель!.. Да! если б все слезы, кровь и пот Любовь к богатству и деньгам, Пролитые за все, что тут хранится, Из недр земных все выступили вдруг, То был бы вновь потоп — я захлебнулся б В моих подвалах верных.

Огромное золото не может не быть связано со многи-' ми злодеяниями, и его обладатель испытывает чув­ство, близкое чувству правонарушителя, расправляющегося со собственной жертвой:

Нас убеждают врачи Любовь к богатству и деньгам: есть люди, В убийстве находящие приятность. Когда я ключ в замок влагаю, то же Я чувствую, что ощущать должны Они, вонзая в жертву ножик: приятно И жутко вкупе.

И в конце концов, золото дается нелегко, оно представляет собой овеществленные труд и жизнь его обладателя, его разнообразные желания, задушенные тяжкой стра Любовь к богатству и деньгам­стью накопительства. Золото — горестный монумент за­губленной жизни, воздвигнутый самим его владельцем:

Кто знает, сколько горьковатых воздержаний, Обузданных страстей, томных дум, Дневных хлопот, ночей бессонных мне Все это стоило? Иль произнесет отпрыск, Что сердечко у меня обросло мохом, Что я не знал желаний, что меня И совесть никогда Любовь к богатству и деньгам не грызла, совесть, Когтистый зверек, скребущий сердечко...

Но власть, даваемая Жадному скопленным золотом, призрачна, он не способен расстаться даже с его части­цей:

Нет, выстрадай сначала для себя достояние, А там поглядим, станет ли злосчастный То расточать, что кровью заполучил.

Вся жизнь Жадного ориентирована на одну цель: возве­дение «державы Любовь к богатству и деньгам золота». Эта цель достигнута, но жизнь


обрывается ничем: цель оказалась глупой. Сло­вами «Ужасный век, ужасные сердца!» кончает Пушкин свою трагедию.

Времена с того времени поменялись, но любовь к богат­ству и ее чуть ли не обязательная спутница — ску­пость не погибли совместно со своим верным «рыцарем».

Необходимо, вобщем, отметить Любовь к богатству и деньгам, что рвение ко все большему богатству хотя и провоцирует скупость, но эти две черты нрава полностью могут расходиться. Броским примером человека, отличавшегося безмерной лю­бовью к почестям и богатству и сразу тран­жирившим средства безоглядно, является Александр Меньшиков, «Алексашка», как называли этого сподвижни­ка Петра I современники за известную Любовь к богатству и деньгам легкомыслен­ность и непредсказуемость поступков. «Людей, которые обожают средства только за то, что их можно транжирить,— писал Л. Вовенарг,— никак не назовешь скупцами. Ску­пость — это величайшее недоверие к происшествиям жизни, это старание уберечься от прихотей судьбы лишней осмотрительностью, и проявляется она в алчности, принуждающей всегда беречь Любовь к богатству и деньгам, укреп­лять наше благосостояние. Низкая и плачевная ма­ния, которая не просит ни познаний, ни здравого рассудка, ни юности; вот поэтому, когда чувства начинают нам изменять, она одна занимает место всех иных страстей» '.

Любовь к деньгам имеет определенную социальную предпосылку: неуверенность в дальнейшем, желание обезо­пасить себя перед лицом Любовь к богатству и деньгам превратностей судьбы. Осо­бенно этот фактор начинает сказываться с годами, с приближением старости.

«...Средства и власть,— пишет Г. Гессе,— придуманы недоверием. Кто не доверяет актуальной силе внутри себя

' Вовенарг Л. Введение в зание людского разума//Раз-мышления и афоризмы французских моралистов XVI—XVIII веков, С. 367.


самом, у кого нет этой силы, тот Любовь к богатству и деньгам восполняет ее таким заменителем, как средства. А кто верует в себя, кто не же­лает ничего другого, не считая как свободно и чисто изжить свою судьбу, выпить свою чашу, для того эти тысячекратно превознесенные и переоцененные вещи (средства и власть) становятся второстепенными, вспо­могательными инструментами жизни, обладание и поль Любовь к богатству и деньгам­зование которыми может быть приятным, но никогда не бывает решающим» '.

Если это и правильно, далековато не каждый рискнет поло­житься лишь на собственный талант, везение и упорство, на ту загадочною силу внутри себя самом, что «призывает жить и помогает расти», о которой так отлично гласит Гессе. Плохо, когда корыстолюбие Любовь к богатству и деньгам, жадность доводится до багрово-красного жара, испепеляющего сердечко. Но желание малой стойкости в жизни, в особенности у старого человека, полностью понятно.

Христос призывал уподобиться лилиям, не пекущимся о следующем дне. Через тыщу с излишним лет Фран­циск Ассизский, основавший орден францисканцев, не обладающий никакой собственностью, наставлял: «Прошу Любовь к богатству и деньгам вас, братцы, будьте мудры, как брат наш одуванчик и сестра маргаритка, ибо они не пекутся о следующем дне, а у их короны, как у правителей и властителей, и у Карла Величавого во всей его славе»2. Франциск напутствовал желающего вступить в его братство: не стоит бежать за разбойником, чтоб Любовь к богатству и деньгам отобрать свои баш­маки, а лучше побежать за ним и подарить ему чулки. В этих рекомендациях и осуждение своекорыстия, и даже смиренная издевка над самой мыслью принадлежности. Но сохранить в реальной жизни верность евангельскому эталону беспечной лишенности всякой принадлежности,

1 Гессе Г. Письма по кругу. Художественная публицистика.
М„ 1987. С. 99.

2 Честертон Г. К. Франциск Любовь к богатству и деньгам Ассизский//Вопросы философии. 1989.
№ 1. С. 114.


разумеется, нереально. Эталон высок, как Эверест, вер­шины его добиваются только единицы, ну и то делая упор на тех, кто остался на равнине.

Страсть к деньгам и богатству является более примитивной формой воли к власти. Даже если достояние хранится в глубочайшей тайне и не дает Любовь к богатству и деньгам никакой действи­тельной власти, одна возможная возможность его использования для господства над другими и опреде­ления по собственному усмотрению их судьбы может достав­лять властолюбивому человеку известное удовлетворе­ние. Это отлично указывает Ф. Достоевский в романе «Подросток», главный герой которого как раз грезит владеть таковой потаенной, никогда не Любовь к богатству и деньгам употребляемой властью.

В стремлении к скоплению все большего богат­ства определенную роль может играть также экзистен­циальный вакуум — утрата человеком ясного чувства смысла собственной жизни, явление, довольно распростра­ненное в наши деньки. В главном таковой вакуум проявля­ется в потере энтузиазма к прежним целям и в состоянии скукотищи. А Любовь к богатству и деньгам. Шопенгауэр когда-то гласил, что человече­ство, по-видимому, обречено вечно колебаться меж 2-мя крайностями — нуждой и скукотищей. Вправду, в наше время с прогрессом производительных сил скукотища обретает способность ставить препядствия чуть ли не с той же остротой, что ранее нужда. Глубинная человече­ская потребность в осмысленности жизни Любовь к богатству и деньгам может ком­пенсироваться рвением к власти, включая наибо­лее ординарную форму такового рвения — желание богат­ства.

Жизнь со смыслом подразумевает включенность ин­дивида в систему соц взаимосвязей, прямую либо косвенную «задейственность» его в ней. Никому не нуж­ный и никем не «востребуемый» человек лишает свое существование даже личного, эгоцентриче Любовь к богатству и деньгам­ского смысла. Без той либо другой формы отождест-


вления себя с миром, без способности «отдавать», «жертвовать», «дарить» и совместно с тем «отбирать», «за­имствовать», «принимать» людская жизнь превра­щается в подобие растительного существования. «...Любой из моих поступков,— пишет Ж.-П. Сартр,— призван указать на наивысшую толщу «возможного мира» и должен Любовь к богатству и деньгам представить меня связанным с наибо­лее необъятными сферами этого мира независимо от того, дарю ли я мир возлюбленному и пробую выступить в ка­честве нужного посредника меж ним и миром либо просто манифестирую своими действиями свою нескончаемо различную власть над миром (средства, воздействие, связи и т. д.). В Любовь к богатству и деньгам первом случае я пробую выступить в качестве нескончаемой глубины, во 2-м — идентифицировать себя с миром. Такими разнообраз­ными способами я предлагаю себя как непревосходимую величину. Это мое пред-ложение не стоит на собствен­ных ногах, оно непременно просит вклада со стороны другого, оно не может приобрести значимость факта без согласия свободы Любовь к богатству и деньгам другого, которая должна сама пленить себя, признав себя вроде бы ничем перед лицом полноты моего абсолютного бытия» '. Понятно, что «на­полненность» жизни, ее осмысленность, достигаемая при помощи средств, связей и им схожих вещей, преобразованных из средства в самостоятельную цель, носит поверхностный нрав. Безудержная страсть к скоплению средств, их Любовь к богатству и деньгам фетишизация — чуть ли не пер­вое, что вызывает не только лишь порицание, да и презрение большинства людей. Лейбниц кое-где гласит, что он практически ничего не презирает. Это, может быть, понятно и похваль­но в философе, не спускающемся с вершин абстракт­ного созерцания. Но обыкновенному человеку тяжело под Любовь к богатству и деньгам­няться ранее бесстрастного холода.

1 Сартр Ж.-П. Первичное отношение к другому: любовь, язык, мазохизм//Неувязка человека в западной философии. С. 219.


Любовь к богатству имеет определенный психо­логический нюанс, существенность которого отмечает и Пушкин в «Скупом рыцаре».

Психологи при помощи термина «мое» обозначают все то, что субъект считает относящимся к Любовь к богатству и деньгам его «я», и сначала, очевидно, свое тело. Границы «моего» включают, кроме тела, некие объекты, близких нам людей, мемуары, мысли и т. д., относительно которых правильно, что при их утрате мы реально чувству­ем себя «лишенными чего-то». «Мое» можно сопоставить с территорией, которую защищает животное и на кото Любовь к богатству и деньгам­рой оно штурмует стороннего. Южноамериканский психо­лог У. Джемс пишет о нашей «физической личности», границы которой не совпадают с поверхностью нашего тела. «Старая поговорка, что людская личность со­стоит из 3-х частей: души, тела и платьица,— нечто большее, ежели обычная шуточка. Мы в таковой степени присваиваем платьице нашей личности, до Любовь к богатству и деньгам того отожде­ствляем одно с другим, что немногие из нас дадут, не колеблясь ни минутки, решительный ответ на вопрос, какую бы из 2-ух альтернатив они избрали: иметь красивое тело, облеченное в вечно грязные и рваные лохмотья, либо под вечно новым костюмчиком с иголочки скрывать отвратительное, уродливое тело. Потом ближай­шей Любовь к богатству и деньгам частью нас самих является наше семейство, наши отец и мама, супруга и детки — плоть от плоти и кость от кости нашей. Когда они погибают, исчезает часть нас самих. Нам постыдно за их дурные поступки. Если кто-либо оскорбил их, негодование вспыхивает в нас тотчас, будто бы мы сами Любовь к богатству и деньгам были на их месте. Дальше следует наш «домашний очаг». Сцены в нем составляют часть нашей жизни, его вид вызывает в нас нежнейшее чувство привязанности, и мы без охоты прощаем гостю, который, посетив нас, показывает недочеты в нашей домашней обстановке либо презрительно к ней относится. Мы отдаем инстинк­тивное предпочтение всем Любовь к богатству и деньгам этим различным объек-


там, связанным с более необходимыми практическими интересами нашей жизни». К «мое», к нашей «физи­ческой личности» относятся не только лишь наше платьице, наши близкие и домашний очаг, да и принадлежащие нам средства и другие ценности. «Такое же подсознательное желание,— гласит Джемс,— вдохновляет нас накоплять состояние Любовь к богатству и деньгам, а изготовленные нами ранее приобретения ста­новятся в большей либо наименьшей степени близкими ча­стями нашей эмпирической личности. Более тесновато связанными с нами частями нашего имущества являются произведения нашего кровного труда. Немногие люди не ощутили бы собственного личного ликвидирования, если б произведение их рук и мозга (к примеру, коллекция насекомых Любовь к богатству и деньгам либо широкий труд в рукописи), созда­вавшееся ими в течение целой жизни, вдруг ока­залось уничтоженным. Схожее же чувство питает жадный к своим деньгам» '.

Валютные знаки в их современном виде — бумага, испещренная краской и навряд ли на что еще применимая, не считая собственной прямой функции — служить всеобщим эк­вивалентом обмена Любовь к богатству и деньгам. Один млрд рублей — это пач­ка плотно сжатых сторублевых ассигнаций длиной в один километр. Такие утилитарные, житейские вещи, как валютные знаки (в особенности при большенном их количестве), еще сложнее относить к собственной «физической» лич­ности, чем просто обозримое золото, издавна окру­женное нимбом почитания, потаенны, а часто Любовь к богатству и деньгам и пре­ступления. В еще большей мере это относится к лишен­ному ощутимой конкретности счету в банке, который, пожалуй, только скупец без колебаний включит в «про­должение собственного тела», в психологическое «мое». В этом плане пушкинский Жадный, оглядывающий и ощупывающий свои богатства, получал большее эмоцио­нальное ублажение, чем современный Любовь к богатству и деньгам богач.

Джемс У. Личность//Психология личности. М., 1982. С. 61—62.


Можно сказать, что психические предпосылки любви к деньгам с отказом от золота как средства воззвания в некий мере ослабели.

Корыстолюбие осуждалось всегда. Еще в Писании недвусмысленно сказано: «Корень бо всех зол есть среб­ролюбие» (I Тим., 6, 10). Хотя последнее прямо не Любовь к богатству и деньгам бытует в ряду смертных грехов, еще с конца сред­них веков стало укрепляться убеждение, что конкретно не­обузданная жадность ведет к смерти мира. «Ни одно зло сих пор,— пишет И. Хёйзинга в книжке «Осень средневековья»,— не поминается почаще корыстолюбия. Гордыню и корыстолюбие можно противопоставить друг дружке как грехи прежнего и нового времени Любовь к богатству и деньгам». Гор­дыня числилась основным грехом в феодальную, иерар­хическую эру, истоком и предпосылкой всякого зла: воз­гордившись, Люцифер положил начало всяческой смерти; из гордыни, гласил блаженный Августин, грехи выра­стают, как растение из семени. С началом разложения феодального общества и усилением власти богатства «прежнее богословское подчеркивание Гордыни Любовь к богатству и деньгам заглу­шается,— гласит Хёйзинга,— повсевременно увеличиваю­щимся хором голосов тех, кто различные бедствия сих пор выводит из нескромно растущей жадности,— как ни проклинал ее Данте: «Слепая алч­ность!»

Позже средневековье было, судя по всему, наилучшим периодом для тех, кто одержим страстью к деньгам и богатству. Хёйзинга открывает социальные предпо­сылки Любовь к богатству и деньгам этой страсти: «Алчность — порок того периода, когда валютное воззвание перемещает, высвобожда­ет предпосылки обретения власти. Человеческое достоин­ство оценивается сейчас методом обычного расчета. От­крываются доныне неслыханные способности скопления сокровищ и ублажения неукротимых желаний. При­чем сокровища эти еще не обрели той призрачной неосязаемости, которую придало капиталу Любовь к богатству и деньгам современное


31 Философия любви. Ч 1,



развитие денег; это все еще то самое желтоватое золото, которое сначала и появляется в воображе­нии. Воззвание с богатством еще не перевоплотился в автоматический либо механический процесс из-за дол­госрочных финансовложений: ублажение отыскивают в исступленных крайностях скупости — и расточительства. В расточительстве жадность вступает в альянс с Любовь к богатству и деньгам прежней гордыней» '.

В капиталистическом обществе, не только лишь сохраняю­щем, да и увеличивающем воздействие средств, корыстолю­бие все же изменяет свою форму. Оно утрачи­вает свою, так сказать, непосредственность и чистоту, чувственную насыщенность и напряженность. Это в особенности приметно в современный период, когда капи­тализм развернул свои потенции и стабилизировался Любовь к богатству и деньгам.

На данный момент уже не принято выставлять свои богат­ства напоказ и самодовольно гордиться ими. Они дают власть — может быть, огромную, чем ранее,— но эта власть является по преимуществу непрямой. Можно вспомнить, что один из самых богатых людей Америки, Н. Рокфеллер, вложивший в свою избиратель­ную кампанию больше средств Любовь к богатству и деньгам, чем хоть какой другой претендент, так и не стал президентом Соединенных Штатов. Разница меж богатством и сверхбогатством снаружи становится не в особенности приметной, она уже не дает тривиальных преимуществ. В статье «Американские мил­лионеры: кто они?» А. Зайченко пишет, к примеру, о «сверхбогачах» (их личное состояние оценивается Любовь к богатству и деньгам выше 1 млрд баксов): «О реальных размерах их текущих доходов имеются только обрывочные сведе­ния... Исходя из убеждений размеров и свойства личного употребления «сверхбогачи» не отличаются от «магнатов» (от 100 миллионов до 1 млрд баксов) и даже «баронов» (100 миллионов баксов). Более того, им нет

Хёйзинга И. Осень средневековья. С. 29—30.


нужды особо показывать свое достояние Любовь к богатству и деньгам и значи­мость. Быстрее напротив, они избегают гласности, пере­нимают нормы этикета знати и соблюдают в большинстве случаев умеренность в быту, сдержанность в поведении, отличаются щедрой благотворительностью. Их перечень изменчив, в нем повсевременно происходит движение, по­являются новые имена» '. Как замечает И. Хёйзинга, «именно сочетание с примитивной гордостью присваивает жадности Любовь к богатству и деньгам в период позднего средневековья нечто конкретное, пылкое и исступленное, что в более поздние времена, по-видимому, невозвратно утрачи­вается» 2.

В критериях социализма соц значимость средств, даваемые ими достоинства, воздействие богатства на воображение и поведение окружающих суживаются. Средства, взятые сами по для себя, перестают быть непо­средственным эмблемой Любовь к богатству и деньгам власти и воздействия и вызывают часто не зависть, а плохо прикрытое недоброже­лательство.

Р. Декарт, как уже говорилось, различал три вида влечений: любовь как желание добра тому, кого обожают (таково, например, отношение родителей к своим де­тям); любовь-вожделение, связанную с желанием об­ладания (как в случае с возлюбленной дамой); пожираю Любовь к богатству и деньгам­щую страсть, только напоминающую любовь, но менее. Честолюбец, скупец, запивоха либо насильник «стремятся к обладанию предметами их страстей, но они совсем не питают любви к самим предметам».

Навряд ли Декарт прав, сближая честолюбие и страст­ное рвение к богатству с алкоголизмом и ему по­добными явлениями, которые тяжело даже именовать Любовь к богатству и деньгам «стра­стями». Выражения «любовь к чести», «любовь к день­гам» обыкновенны в нашем языке, но в нем нет ни «любви»,


31"


Аргументы и факты. 1989. № 19. С. 7. Хёйзинга И. Осень средневековья. С. 30.


ни «страсти к алкоголю», а есть только «пристрастие» к нему.

Желание к деньгам быстрее припоминает все-же любовь, чем Любовь к богатству и деньгам болезненное пристрастие, схожее влече­нию пьяницы к вину либо наркомана к наркотику. Алкоголизм и наркомания — заболевания, желание к день­гам — соц явление, которым не интересуются ни медицина, ни психиатрия. Как и всякая любовь, это желание представляет собой рвение к опре­деленным социально весомым ценностям, обладанию ими и их Любовь к богатству и деньгам использованию. Оно является глубоко эмоцио­нальным чувством, а не умственной склонно­стью либо болезненным пристрастием, и зависит оно как от наружных, принятых ценностей, так и от внутрен­них ценностей самого индивидума.

Другое дело, что желание к деньгам не является «чистым металлом». В нем сплавлены самые разно­родные составляющие, подобные рвению к Любовь к богатству и деньгам власти, исключительному положению, почету, почтению, рос­коши, комфорту, независимости, способности делать благодеяния и т. д. И совместно с тем это желание не сводится, как кажется, к некий другой страсти, более обычной и, так сказать, более базовой. Вопре­ки обширно всераспространенному представлению, оно не является только формой обнаружения любви к Любовь к богатству и деньгам власти, более глубоко укорененной в людской сути. По сопоставлению со рвением к власти желание к день­гам более поверхностно. Через него часто выража­ются другие виды любви, оно усиливается и ослабляется зависимо от сочетания с ними. Но оно все же смотрится полностью самостоятельным. Без его упо Любовь к богатству и деньгам­минания список вероятных видов любви является очевидно неполным.

Желание к богатству, к деньгам (как и любовь к че­сти) представляет особенный энтузиазм для философского ана­лиза. Оно с особенной наглядностью указывает не только лишь


то, что формы проявления каждого из видов любви ме­няются от эры к эре, да и то, что само Любовь к богатству и деньгам мало некие из этих видов исторически преходящи.

Желание к богатству и деньгам начало зарождать­ся еще в период распада первобытного общества. Оно окрепло в сословном феодальном обществе и достиг­ло собственного чувственного пика в период его разложе­ния, когда вступило в альянс с гордыней и тесновато перепле­лось Любовь к богатству и деньгам со рвением к власти, чести и т. д. «Золотой век» этой любви, можно считать, уже сзади, при этом типично, что он пришелся не на сформировавший­ся капитализм, а на период перехода от феодализма к ка­питализму.

Достояние и средства существовали не всегда, и, можно мыслить, когда-то их Любовь к богатству и деньгам не будет. Пропадет само представление о «богатстве» как о том, что различает, разъединяет и противопоставляет людей друг дружке, дает одним решающие достоинства перед другими. Тем растеряет собственный предмет и любовь к нему. Навряд ли кто об этом пожалеет: для людской любви всегда найдутся более достойные предметы.

Улучшение общества — это, как Любовь к богатству и деньгам кажется, од­новременно и улучшение вероятных в нем ви­дов и форм любви.


lyuboe-vremya-posle-postupleniya.html
lyuboj-chlen-gildii-vprave-rasschitivat-na-pomosh-oficerskogo-sostava.html
lyuboj-kto-zhelaet-truditsya.html